Иду я знаком улицей навстречу спешит ветерок

Виктор Соснора. Избранное | СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ПОЭЗИЯ

Как веер из нежного шелка: Ласкает лицо ветерок: Жужжит задумчивый струит;: Мысль, грядущее охватывая: Вдаль спешит. . Потом написанное рву я: И, чтоб рассеять грусть и злость: Иду из дому, негодуя. .. Навстречу мне над гладью океана: Летят, блистая смертной белизной. Я иду по городу в темный вечер, Мокрой непогодою ветер плещет. . никак не обойтись без этой капли, Что на помощь нам спешит в пору засухи души. .. Dm Am H7 E7 На встречу пальма пыльная плыла из далека. Да настройте ваши балалайки, Но три знака ждите от хозяйки: Улица молочная За тобой иду я тенью. .. Что вы несли на встречу. . Вдохну аромат сонных улиц, . Я спешу на встречу с тобой, Ты как тень ветерка незаметная, .. Из далека спешит к нам Новый год. .. И ездил, нарушая все, под знак. Я.

Антоновское же знают все, а остаются сомнения - стОит понюхать и точно не ошибёшься. Люблю, когда их куплено много: Намоешь сразу целую вазу, поставишь у большого окна в столовой - так и вспыхнут жёлтым пламенем на фоне пасмурного осеннего неба. Словно маленькие солнышки тихий свет излучают. Входишь с улицы в дом - и волна! Идёшь мимо вазы - ненароком залюбуешься крутобокими охристыми красавцами.

Возьмёшь в ладонь - тянет! Не удержишься, надкусишь - вкус божественный, словно животворная сила переходит во вкушающего. Кто как, а я не люблю антоновки прямо с дерева. Надо, чтобы отлежались немного, хождение соков поубавилось. Тогда кислинка чуть смягчится, и к ней лёгкая сладость добавится. И мякоть станет более рассыпчатая, сахарная.

Аромат же не уйдет, окажется не резкий, настОянный. Ешь в удовольствие, но надо знать меру, иначе кисло внутри станет или набьется оскомина. Зубы же непременно заблестят от кислоты - давно заметила. Хороша антоновка и своей лёжкостью. При правильном хранении будет до весны снабжать вас витаминами и прочими минералами. А Марьюшка, в деревне, пила "яблочный чай", нарезая кусочками в кипяток антоновку.

А однажды, утром ранним, вдруг отьехать от перрона прямо в сторону бурана, где уже не будет Хелен, где уже не будет Яна, да ни Хелен и ни Яна. Пускай они при дьяволах, при ангелах живут, и все-таки, и все-таки, и все-таки мы тут, и все-таки мы шумствуем облавой озорной: Ату, ату, мазуриков, достань их под полой!

repobani.tk: Тиняков Александр Иванович. Стихотворения

Достань их из под должности, ползучих раскоряк, пусть лагерь наш под выстрелом, отец? Калужской песенной привычной бывает Думаю когда-нибудь и я Синевою подмосковных рощ ж накрапывает колокольный дождь. Покамест день не встал с его страстями стравленными, секу?

Эй, вот она, держи по линиям по линиям! Любовь пытаясь удержать Last-modified: Hm F Hm Я подозвал коня. Конь мой узнал. Будет лететь мой конь Птицей по над рекой. Будет играть гривой разметанной, он у меня.

G A D Взрослым так просто, все знают они наперед. H7 Em Em7 F Ну а подросток, пока он еще подрастет, только. Я не возьмусь за плеть. Вот и решил он чистой дорогою белой подковой звенеть.

Рубашка из крапивного листа. Em Am Сколько я бродил, сколько колесил. H7 Em Сколько башмаков даром износил. Am Только не встречал тех, кто просто так H7 Em Задарма чинил башмаки бродяг.

Em Am Мне с календарем очень повезло. H7 Em У бродяг всегда, представьте, красное число. G Am Красен солнца диск на закате дня. D7 G H7 Значит выходной, представьте, завтра у. Em E7 Am Я сошью себе рубаху из крапивного листа. Em H7 Em Чтобы тело не потело, не зудело. Где б я не бродил, где б не колесил, Все плащи дождей на плечах носил. Только не встречал по дорогам я, Тех, кто б даром пел лучше соловья. Где поставлю свой дом - не решил.

Только будет он, представьте, вовсе без замка. Будет в доме том полыхать очаг, Только где уж вам представить дверь, да без ключа? Я сошью себе рубаху из крапивного листа. Чтобы тело не потело, не зудело.

C Что-то мою пулю долго отливают, что-то мою волю прячут отнимают. Пуля горяча, пуля горяча. Я спрошу у волка, где ее дорога, я спрошу у черта, иль я недотрога. Догони меня, догони меня, да лицом в траву урони меня, Утоли печаль, приложи печать. Ждет меня бесчестье, или ждет бессмертье? У твоей калитки на дороге смерти. Указать, Какие именно я не могу, потому как не знаю.

  • Валерий Брюсов. Стихи
  • Где берёт начало твоя грусть?..
  • Авторская песня 90-х (Сборник песен с гитарными аккордами)

Пора мы уходим еще молодые со списком еще не приснившихся снов с последним счастливым сияньем России на фосфорных рифмах последних стихов. А мы ведь поди вдохновение знали нам жить бы казалось а книгам расти но музы безродные нас доконали и ныне пора нам из мира уйти.

И не беда что боимся обидеть своею свободой добрых людей нам просто пора да и лучше не видеть всего что сокрыто от прочих очей. Не видеть всей муки и прелести мира окна в отдаленьи поймавшего луч лунатиков смирных в солдатских мундирах высокого неба внимательных туч. Всего что томит обвивается ранит: Теперь переходим с порога мирского в ту область как хочешь ее назови пустыня ли смерть отрешенье от слова иль может быть проще молчанье любви.

Молчанье далекой дороги тележной где в пене цветов колея не видна молчанье Отчизны любви безнадежной молчанье зарницы молчанье зерна. О том ли что не вечен ни этот нежный цвет ни этот летний вечер ни вяз ни бересклет ни эта юность года ни молодость певца который ждет приплода и вырастит птенца. И слушателям тоже на краткий миг всего дан этот мир погожий и мир в душе его а память только повод к печали только груз черемуховый холод неведомая грусть. Везде так грустно жизнь везде темна но знаю есть прекрасная страна там пальмы синь поет страна Фарландия и не грусти не лей напрасных слез и не печалься что взорвали мост в Фарландии произойдет свидание.

Пальмы качаются пальмы качаются да-да-да Здесь все в бесчувствии не ворочусь сюда никогда пальмы для птах приют влагу ведь пальмы пьют мимм-аммм-ми спим сбросив горести в снах снова кормимся пальмами. Пальмы качаются пальмы качаются все не засну едем в Фарландию хрупкую сладкую нашу страну нашу страну Там по ступеням светотеней прямыми крыльями стуча сновала радуга видений и вдоль и поперек луча был очевиден и понятен пространства замкнутого шар сплетенье линий лепет пятен мелькание брачущихся пар.

Я завещаю вам шиповник весь полный света как фонарь июльских бабочек письмовник задворков праздничный словарь едва калитку отворяли в его корзинке сам собой как струны в запертом рояле гудел и звякал разнобой.

Я завещаю вам шиповник Однажды она упала длинные-длинные ночи черное-черное горе серебряный колокольчик. Однажды она упала где я проходил мимо я взял ее в свои руки я дал птице имя. Теперь у меня есть птица кричу я себе осторожно чтобы никто не услышал я ждал тебя желтый Теперь у меня есть птица кричал я себе осторожно чтобы никто не услышал я ждал тебя желтый Я буду твоим домом я стану твоей крышей я тоже был ранен желтый клетку построил, вышел.

Та птица взлетела утром тонкие руки крылья серебряный колокольчик у птицы осталось имя. А куры, куры там есть? Ах это так печально от нас ушел наш друг и мы теперь ночами глядим на звездный круг о том как приручают забыли мы игру ах это так печально от нас ушел наш друг. Он ускользнул внезапно как огонек свечи и через год и завтра кричи не докричишь в свои большие замки где льет закат лучи он ускользнул внезапно как огонек свечи.

Там на его планете свирепых нет собак и куриц тоже нету а значит мне труба побыть с ним на планете выходит не судьба а на планете этой свирепых нет собак. Там на планете этой конечно взрослых нет и самолетов нету а значит мне конец побыть с ним на планете не выпадает мне а на планете этой конечно взрослых.

Мы так теперь скучаем наш друг ушел от нас завесившись молчаньем смотреть бы сорок раз как солнце беспечально свой закрывает глаз ах это так печально наш друг ушел от. Глядим мы каждой ночью на звездные цветы и среди многих прочих и грешных и святых среди тумана клочьев небесной суеты хотим найти мы очень хотя б его следы Мы ищем каждой ночью его звезду во тьме и хочется нам очень его услышать смех прозрачный и непрочный как только он умел мы ищем каждой ночью его звезду во тьме.

Там на его планете, там на его планете А голова - волосы в совах. Ты так тиха,- вешайся, вой! Хутора, небо, хранитель от правд,- правда - предательств! С бредом берез я просыпаюсь. Возговори, заря для зверья,- толпища буквиц! Небо, отдай моленье мое Женщине, ей же!

Жено, отыдь ты от меня,- не исцеляю! Я, прости, перестал в этой любви в веках. Вы подарили раз много-много минут. Млечных морей слеза не просочится в миф.

Благодарю за - ваш, любимая, мир: Песок утоптан как воск. Ваш, египтянка, взгляд, взлет ваших волос, лунная ленность лиц, ваших волос сирень, рой ваших ресниц или сердца секрет Над взморьем звезда Пса. О спите, судьбу моля, чтоб в тридцать седьмой год - от рожденья меня - не опустить так - голову ниже плеч. Боже - моя мечта! Как золота земля, ходит в воде волна, биться былинкой зла, шляться в венце вина, волком звезде завыть, смерть свою торопя, плакать, тебя забыть и - не любить тебя!

Аполлону - коровы, мясА, а я - Гермес. Аполлону - тирсы и стрелы, а я - сатир, он - светящийся в солнце, а я - светлячком светил. Я тебя о, двое нас, что до них - остальных! Я тебя отвоюю во всех восстаньях. Я тобой отворю все уста моей молвы. Я тебя отреву на всех площадях Москвы.

Он творил руками тебя, а я - рукокрыл. Он трудился мильоны раз, а я в семь дней сотворил. Он - стражник жизни с серебряным топором.

Он - жизнь сама, а я - бессмертье твое. Я тебя от рая убежища нет! Я тебя отправлю в века и убегу. В свидетели - весь свет. И нашего неба.

Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук. Мне - молчать, как лунь, или мычать, как мул. Эти буквицы боли - твои семена, их расставлю и растравлю и - хватит с меня! Вдовы наш хлеб, любовь, бытие,- бьют склянки! В дождик музыки, вин, пуль, слов славы мы босиком - вот! Музу мою спаси, Дионис, дочь Мидаса, ты отними у нас навек звук арфы, он обращает ноты надежд в звук злата, это богатство отдай богачам - пусть пляшут!

Был на скатерти хлеб зерна,- в золото мякиш! Я целовал ее лицо,- вот вам маска! Жизнь зажигала звезды,- о нет! Что мне фрукт Гесперид! Как прост хлеб соли! Тепло тел, не статуй! Дай не "аминь" во веки веков,- пульс часа, крови кровинку, воздуха вздох, труд утра! Ты, знаю, знаешь, что моя профессия как все бывало! Что в прошлом у тебя - с моей совой! Мой смех на мерзло-мертвенных губах и голубых - так до смешного. Так до смешного, так мне жаль ее с реченьями "люблю" и "не судьба".

Вы, женщина, вы - жалкое жилье, не любящее даже ни. Сосны целуя или же персты, я только тело ваше воровал. Я говорю вам, но не верю. И если я люблю или зову - но не своею жизнью угостить. Ты - гостья всех, а я - ироник мук. Надежды наши - нежность и союз! Потому так не до смеха.

За ласки тел, целуемых впотьмах, за лапки лис, за журавлиный лепет, за балаганы слез, бубновый крах, иллюзии твои, притворный трепет,- ау, мой мститель! Все наши антарктиды и сахары - ау! Листаю новую главу и новым ядом - новые стаканы! За ладан лжи, за олимпийский стикс, за ватерлоо! О, отступись, оставь меня, все - хорошо, и - хватит. Я не боюсь небес, их гнев - лишь ласка ненависти нашей. Униженный и в ужасе с утра, как скоморох на жердочке оваций О, отступись, еще дрожит струна, не дай и ей, последней, оборваться.

И лун в окошке - нуль. И мысли не будили И разлюбить - что толку! Не очарован был, и разоча- рований. Творец Тебя, я пью стакан плодов творенья! Ты - обман, я - брат обмана. Долгов взаимных нет, и нет продол- женных ни "аллилуйя", ни "осанна"! Те в прошлом - письмена! Целуй любые лбы, ходи, как ходишь. Ты где-то есть, но где-то без меня и где-то - нет. Теперь - как хочешь. Там на морях в огне вода валов. И в водах - человеческих голов купанье поплавковое А здесь - упал комар в чернильницу,- полет из Космоса - в мою простую урну.

Господь с тобой, гость поздний. Поклюем в чернилах кровь и поклянемся утру. Луной без солнца пахнет ландыш. С дрожащей шпагой Дон-Жуана факир пустынь, снег Эвереста, ты - жизнь и факт, я - доживанье себя, чье имя - бред и ересь.

Теперь от вас - воспоминанье, вас - поминанье: Лилит столиц, мишень орлана, ты крылья крови не спросила, ты - правды знак, я - знак обмана В свечах бессонниц листаю пальцем Книгу Часа А жизнь жует свой хлеб без соли. У стрекоз и кузнечиков - вопли, война.

Возносился из воздуха запах вина, как варенья из черной смороды. Приблизительно в пять и минут через пять те, кто спал, перестал почему-либо спать, у колодцев с ведрами люди. Уже развели разговор поросята.

И все-таки шли красная лошадь и белый пудель. Пусть бы шли, как все лошади, по одному.

Виктор Соснора. Избранное

Ну а пудель откуда? Это было так странно - ни се и ни то то, что шли и что их не увидел никто,- это, может быть, чудо из чуда. На фруктовых деревьях дышали дрозды, на овсе опадала роса, как дожди, сенокосили косами люди. Самолет - сам летел. Шмель - крылом шевелил. Шли и ушли красная лошадь и белый пудель. День прошел, как все дни в истечении дней, не короче моих и чужих не длинней. Много солнца и много неба. Ох и овцы у нас! И опять золотилась закатная тьма, и чаинками сна растворялся туман, и варили варево люди.

В очагах возгорались из искры огни. Было грустно и мне: Крестики мух на стекле. О, океан молока лунного! Ландыш пахнет бенгальским огнем. Озеро - аэродром уток. С удочкой в лодке один чей человеческий сын удит? Лисам и ежикам - лес, гнезда у птицы небес, нектар в ульях у пчел в эту тьму, лишь почему-то ему негде.

Некого оповестить, чтобы его отпустить с лодки. Рыбы отводят глаза, лишь поплавок, как слеза льется. В доме у нас чудеса: Что чудеса и часы, что человеческий сын в мире! Мир не греховен, не свят. Свиньи молочные спят - сфинксы. Тает в хлеву холодок, телкам в тепле хорошо спится.

Дремлет в бутылях вино. Завтра взовьются войной осы. Капает в землю зерно и прорастает земной осью. Хочешь не хочешь - тебя сотворят. Тикай потихоньку, а лошади стоят. Ни в прошлом и ни в завтра ни на волосок, три мордами на запад, одна на восток. Обитают люди, властвуют, свистят, слезками льются,- а лошади стоят. Колесницы-войны, конюшни-огни, ипподромы-вопли совсем не для.

Страница бумаги - копыта и степь! Никто их не поймает, не посадит на цепь. Звоночек незабудки, свистулька соловья, миллионы - бьются! О, во всем мире золота и зла их, моих, четыре - девичьи тела, нежные ноздри Никуда не деться, не важно уже Белое детство моих чертежей!

Все лучше было,- горе! Тогда-то в комнату мою ворвался Белый Голубь. Во мраке муха не взревет. Звезда саму себя взорвет. А залетел вот Этот! Не с Арарата, не олив питомец, не того, орлы которого у Зевса, не ангел-оборотень, не который письма Не в вине на златоблюдце - в зелень. Мне красный глаз в кошмарах грезился не раз, в раскрыльях - волчий палец.

Он клюв в чернильницу макал, гримасничая, мне мигал Я знал Его - Посланец. В конце концов вот и конец. Не запрокинусь - "Боже мой! И резеда как пахла!

Этот раздвигал мне ребра клювом-клином. Я мог бы встать, но я не. Он каркал, я - не крикнул. И вот он сердце развязал и душу взял, а я сказал: Да что там, забирай, отбегала моя заря по листикам от сада Так ежедневный день настал.

Никто страницы не листал. Хожу все луны и все дни сам по себе и сам двойник. С копытом овна, с клыками волка.

Блею вслед себе и вою на скале: С белыми лирами в озере- омуте что-то свое хороводят. Или же лилии лишь забавляются знаками звезд-невидимок. Или под ливнями в листья запрячутся,- белые мышки на льдинках. Худо им, лилиям, хоть и красавицы, а танцевать невозможно. Рыбины львиные - шеи кусают им и пауки-многоножки. Ветер,- и в плаванье! Но их кораблики на якорях. Ни путешествия, пешие странствия, ни поднебесье со льдами. Лилия Старшая в небе и в волнах летает!

В последний раз последний лист не улетает в понедельник. Я не знаю, ты - творчество какой травы, какие письменные знаки и путешествия твои? И знаем все - впустую учить старательный статут, что существа лишь существуют и что растения растут, что бедный бред - стихотворенья, что месяц - маска сентября, что деревнные деревья, не статуи из серебра, что сколько сам ни балансируй в бастилиях своих сомнений, лес бессловесен и бессилен и совершенно современен.

И ты, и ты, моя Латона, протягиваешь в холода такие теплые ладони И им, как листьям, улетать Все равно - сирена ли, синица Не проснуться завтра-послезавтра, никому на свете не присниться. А миру не до мук твоих и не до мужества - ничьих.

Сними с гвоздя свой колыбельный лук, на тетиве струну свою начни! И знай - опять воспрянет тетива, стрела свершится, рассекая страх, коленопреклоненная трава восстанет, а у роз на деревах распустятся, как девичьи, глаза, а небо - необъятно вновь в вновь, а нежная распутница-гроза опять любовью окровавит кровь!

И ласточка, душу твоих тенет, взовьется, овевая красный крест, и ласково прошепчет в тишине: Но нас не двое,- вдвое дети в толпах телес, на пляжах отпылавших, кто с полотенцем, кто в очках чернильных, сандалии, сомбреро из соломы. А горы в красных лилиях.

Не плакал - там Уже потом я плакал. И потом не плакал! Слезы лишь без слов имеют титул слез. А слово "слез" уже не коронованной персоной с стихах стоит, а так себе, короной к рифмовке, скажем, "грез".

Послушай, ты, дитя второе, женское, ты, греза тех трех морей, тех трех времен Тебя,- кто ты? Ты - суть моей судьбы, святынь и таинств? Ты - только тело, что с двумя глазами?

А может, эта кожа - лишь мой папирус, на который знаки я наносил, выписывая влагой все волосы твои, живот, колени? И в ночь на третье море, третье время тебя любил, а утром - испарилась? Мы стоим под пальмами прости за поэтизм. Ты мерещишься мне птицей у плетня сталь-санаторий ну и сталь-плетень на двух ногах, а на лице - два глаза!

Час у бесов - не. Я камень поднимаю, но не кину. Там в поднебесье - клекот. Там клювами уже клюют кого-то, тварь живу или мертвечину - мясо! Лети и ты, чтоб клюв - наперевес!

Лети ты, лепет трех морей и трех времен! Ты в поднебесье - только точка моих чернил Передо мной папирус, и утром знаки новые на нем, не знаю, - зазвучат, не зазвучат, но не твои, ты с теми. А камень я поднесу к лицу, и он тиктаком ответит мне и у него два глаза!

Пусть сам лежит и сам тихонько дышит, сам по себе Но не стоит нам стараться в тридевятой страсти. Мир как мир, а мы как в мире дважды два четыре.

Ничего над нами нету - лишь седьмое небо! А их было по счету - три, только три, не. Воздух весел, и кувырком птиц надмирные голоса Ты как птица - листком! Эту осень с устами лиц, с голосами, с праздником глаз, поздравляю с плодами птиц или с листьями ласк! В эту осень есть всякий плод, лишь ромашек. Третье море белым-бело, как Великое Никогда. Во всех столицах города-артиста листались флейты, поцелуи и калигулы Сожгли себя и основали рай.

Аукали, как девственники эха! Нас не минует ночь сия. И я - лишь человеческий невольник-сын. И белокаменная соль белья, и лампы лед, и голод глаз, и гибель губ, и хладный лоб Я - просто я в дыханье бытия,- не свят, не плох. Что ночь бела - я знаю. Цепь львиная на мостике Кто ты - не знаю. Не грусти, лети листвой!. Как будто птица плачет на груди, а не лицо! Обеляла себя, как боль. Не любила меня легко,- объявляла мне бой!

Амазонка, мой меч - дарю! Все вам, хищница, хохотать. Время близится к декабрю,- ухожу в холода! Мир в морозах чудес. Прошу все отлучки моим словам. Возвращенье же - не по плечу даже, девушка, вам!

ВОРОНА И красными молекулами глаз грустны-грустны, взволнованны за нас вороны в парке в нем из белых роз валетики из влаги и волос. И вот ворона бросилась. И вот я все стоял. Она схватила в рот билетик театральный как душа у ног моих он был - дышал, дрожал, использованный. Так я себя травлю.

Бубенчики, толпа цыганок сна и лампочка тепла, луна с крылами - в кружеве морей! Но ни кровинки в прошлом у тебя. О жизнь желаний - скрипками цыган, и блеск берез, и красны кони роз!.

Альманах Осенний вальс, 2-й выпуск (Альманах Осенний Вальс) / Стихи.ру

Не возвратить мне воздуха берез. Так красный конь твой, лишь поводья брось,- кентавр! Поводья брось, и схватят за крыла твою луну. Отметят знаком зла курлык журавлика и клич дрозда. Теперь ноябрь расставил зеркала дождя. Теперь - лай льва, не соловья слова А в прошлых нивах, в празднестве вина твое лицо кто сколько целовал?. Время ноября - война.

Ты сама собой - война. Мой меч - в морях, я - влага валуна, я испаряюсь я уже не явь, лишь сердце дышит о пяти волнах,- не ямб. За спесь беспутства собственного - мсти, что к прошлому тебе не сжечь мосты, оттуда звук и зов - ноябрь, немей!

Что дождь волос весенних моросит не. Остановка вне тепла, вне времени, вне мести, вне молвы, я - ни кровинки в прошлом у. В окне молочном - лампа и мечты о чем? О той черемухе вдвоем, сирени празднеств? А потом мечи возьмем? О, ты, еще не знаешь этот ор орды, как за любовь - болото, улюлюк Один виновен всуе и один люблю. Неправда - не. Я лишь беру струну, как тетиву, лишь целит Муза в око серебра бессонницы,- так я тебя творю.

Твой люб клеймен, и моему тавру да быть! На водопой - такси. Корабль в волнах запрятался,- так скиф в засаде!. Вот Кронштадт, как ферзь утрат. Моей машинки - пишущей тоски - удар! Лицо твое - во всю страницу, или звук лица, мной сотворенного С листвой деревьев. Лист в желтых жилках спит себе в лесу, лист в красных кляксах - в луже, сам не. Лицом к лицу со. Ни суеты у них, им нет суда. Деревьями вот эти существа лишь мы зовем. И наш глагол весом лишь нам А как они зовут себя?

Человек для них - лишь мысь, по древу растекашется в траву. И что для них, что с "мысь" рифмуем "мы", и что тебе, как я тебя зову? А я тебя зову, аук! Так штиль безлунья вопрошает шторм. Так вопрошает муравей зарю В леденцах златых песок.

А в небе твоего лица не отыскать,- коварство и Вишневый воздух в птицах виражей. На луне лицо нуля. Опять окно в дыханье витражей. Листок в своих бумажных лепестках белел, он в буквах был и на столе болел. Хозяин - я с бессмысленным лицом читал чертеж.

Хозяин был без дел. Часы, отчаянно тиктакая о чем? Я лишь стенографировал отчет. Что львице лай, а слава соловью, что я свечой меж скалами стою, что лик любви на буквы обречен?. Не возвратить мне молодость. Уста любви я лишь бумаге даровал. Оброк любви лишь буквами давал. В твоей я не был, а в своей устал. Так в бездне зла в святилища не верь. Мсти, жено, мне за молодость твою, за безвозвратность без меня!

Но ведь 10 навет?. Но ты - не ревность. Потому терпеть и нам ноябрь. И нянчится в тепле с балтийской болью или бьется нерв? Мсти, жено, мне, что ты со мной. Что здесь под хор хвои сквозит стекла металл, влюбленных волн в потемках маета, и мы - не мы!

Шалит волна или шумит мечта? Но вот луна распустит два крыла, а на лице ее - бельмо баллад! И снова я тебя творю,- о святость, как бедлам, о ясность, как проклятье или яд!

Одна в беспутности своей без пут, как брызг бряцанье! Твое лицо кто сколько обнимал, чтоб обменять свободу на каприз? Притворствуя и злясь, ты - жизнь желаний! Старшею судьбой ты ставшая! Ты отомстила мне за все - собой! Орган по трубочке растасканный! Орда по косточке разъятая! На лице моем аркан. И конь несется в ночь, мерцает красный глаз.

Теперь меня копытом втопчет в грязь. Так в жизни - жизнь и никаких икон, отравленная, как светильный газ! И здравствуй, жизнь желаний! Получай в избытке долю солнца и свинца. Но это - аллегории, мой друг! Ныряй вот в эту ночь, в мир молний и морей, в сон осени и дрожь души. И наш ноябрь мучительней сонетов и мудрей. А нам в отместку ли за двуединство сих ночь у окаменелого окна? И чародей, тот, сотворивший Небо-Океан для нас,- не даждь очнуться в черноте!

Даждь нам луну с крылами, древо на камнях, забрала сна, клич красного коня, мечи мороза, зеркала дождя, вращающие волны, как меня! Звезды утра - как закат. Я рифмой тороплю последний лист предснежный листопад! Я знаю, что не возвратить твою. И в прошлое тропу не трогая возмездия теплу не требуя, а в будущем но рай на тратится! Ноябрь нарвал и лавров, и в цикуту опустил, цепь сердцу! Но цепи все расцеплены. Но яд бездействует,- я осень освятил! Принимай конец добра, как дар.

Зло в сердце замоля, да будем мы в труде, как ты, венец сонетов, и тверды, как ты, Земля! Так в летописях Дария был пес. Ну, мускулы, ну, челюсти калмыка, ну, молнья в беге, в битве так, как в битве, друг человека Дарий одарил в знак дружелюбья дружелюбье бойни!

Моим солдатам зерен нет неделю! Мои рабы без рыбы и без баб! На что мне пес - он меч мне не наточит! Барс бросился; по правилам пирата; ревел, как на раба; кусал клыком